Владблог.Ruновости простым языком

Сколько ни приходилось видеть пьес Арбузова, где действует хор, этот излюбленный автором прием на сцене почти всегда выглядел нарочитым. Странным казалось, что Арбузов вводил его упрямо, из пьесы в пьесу, очевидно желая этим сказать что-то важное.

«Знаешь ли ты, что такое счастье? А ты? А ты? – подойдя к рампе, обращался в зал участник этого хора.- Тревожат ли тебя, как тревожили нас, далекие дороги и нехоженые тропы?» Актер старается говорить проникновенно, но мы почему-то чувствуем себя неловко и меньше всего в этот момент думаем о нехоженых тропах.

Наступила некоторая космополитизация творчества Штрауса-отца. Австрийский национальный колорит не всегда главенствует в его произведениях. Но это не снижение, ни его творческой активности, ни объективной ценности всего, что он создал в 40-е годы. Остается только удивляться органичности, с которой сочетаются в новых вальсах Штрауса элементы музыкальных культур, довольно далеких от венской. И если в новых вальсах появляется некоторая нервозность, порой экзальтированность, то это – объективное отражение (хотя, разумеется, весьма опосредованное) нервозности и экзальтированности эпохи, предшествовавшей революционным событиям 1848 года.

Признание нового коллектива вовсе не означало творческой гибели оркестра, руководимого Штраусом-старшим.

Разговор о необходимости воспитания хороших манер, начатый на страницах наших газет, в выступлениях по радио, был продолжен в многочисленных выступлениях на диспутах в клубах, домах, дворцах культуры. Во всех них единодушно выражается общее мнение, что в нашей стране, где необычайно вырос идейный и культурный уровень трудящихся, недопустимо мириться с невежливостью, нетактичностью, безразличием, с грубостью нравов, что разговор о советском этикете, эстетике быта, эстетике поведения – дело необходимое, назревшее, не терпящее промедления и отлагательства.

Когда у режиссера притупилось чутье к авторскому стилю, он ставит бытовой спектакль «вообще». В рамки этого абстрактно-бытового спектакля втискивается живое произведение драматурга, и происходит нечто противоестественное – искусственно расслабленные мышцы, нечто тягуче-бесформенное.

Для Станиславского быт – только отправная точка, от которой он не боялся уходить как угодно далеко. Строго говоря, ничего исторически точного, ничего «правдоподобного» не было в «Женитьбе Фигаро». Бомарше не требовал этого – и фантазия Станиславского совершает удивительные вещи.

Ведь о чем, в сущности, все картины режиссера, какой вопрос он задает себе, всем нам? «Откуда мы родом?» — вот что тревожит, неотступно волнует Турова, к какой бы картине, какому бы жанру, к какому бы времени он ни обращался. «Я родом из детства»,— так прямодушно и горько заявил он о себе, о своем поколении в первых работах. Из детства, которое пришлось на войну, которое обожгло горем, сиротством, но и причастило к общей народной судьбе.

«Откуда мы родом?» — спрашивает режиссер, вглядываясь десятилетие спустя в лица братьев Гуляевых, Нины Зубрич, лейтенанта Чагина,— своих поверенных в откровенном разговоре со зрителем. «Из нашего времени»,— словно отвечают всем своим существованием герои фильмов.