Владблог.Ruновости простым языком

Неожиданно выделяет одно-два слова, указывает на то, что у Пушкина есть эти повторы и они не случайны. «Быть может1, он для блага мира иль хоть для славы был рожден…» Через три строки: «Быть может, на ступенях света…» – и еще раз: «Его страдальческая тень, быть может, унесла с собой…» Это «быть может», трижды повторенное, становится носителем смысла трагического и, если можно так сказать, более общего. Это не сожаление о том, что могло, бы быть, это суровое осознание того, что уже ничего быть не может – человек умер, жизнь кончена. «А где, бог весть. Пропал и след…»

После антракта Юрский иногда резко опускается к прозе (в буквальном и переносном смысле), то есть к тому, что составляет предмет сатиры: «Крокодил» Достоевского, рассказы Зощенко, миниатюры Володина и Жванецкого.

На обширное пространство сцены он выводит одного за другим персонажей и расставляет их так, чтобы каждого можно было рассмотреть как следует (средства этого театра самые простые: интонация, жест, иногда строго продуманное передвижение по сценической площадке).

Вот – Иван Матвеич, обыкновенный российский обыватель. Собравшись в вояж, он перед отъездом легкомысленно посетил зверинец и был проглочен крокодилом на глазах почтенной публики, собственной жены и «домашнего друга». Юрский произносит «домашнего» так, будто пишет в воздухе это слово старинным писарским почерком. Жена, Елена Ивановна, заплаканная, «но похорошевшая» (это слово выделено так, что взаимоотношения Елены Ивановны, мужа и «домашнего друга» не требуют комментариев), покидает зверинец, оставив Ивана Матвеича в крокодиле, а друг принимается хлопотать о высвобождении узника.

От индивидуумов Юрский снова возвращается к «массовке», то есть к толпе, только что потрясенно смотревшей, как крокодил заглатывает человека, и тут оказывается (можно ли было предвидеть?), что та же самая толпа уже стала чуткой аудиторией, внимающей гласу из «крокодиловых недр».