Владблог.Ruновости простым языком

Я не шла, а летела к Попову, когда он меня звал и просто когда хотелось. Однажды он позвонил 31 декабря, под вечер, поздравил с Новым годом, сказал, что болен и у жены воспаление легких. Все бросив, я схватила дома елочные игрушки, у метро повезло – купила елку, а потом бегала из одной комнаты в другую: в одной лежал не вставая Алексей Дмитриевич, в другой – Анна Александровна, и так мы праздновали Новый год.

Я мгновенно и сразу влюбилась в этого человека и во все то, что было с ним связано,- в его кабинет, в его шаркающие за дверью шаги, в его вязаные кофты, в тот угол дивана, где он всегда сидел, в характер разговора, требующий прямоты и не терпевший сентиментальности и витиеватости. Этот разговор не боялся пауз, молчания, несогласия. Общение с Поповым отдраивало всякую шелуху. Это напоминало движение рубанка или наждака. Но целью никогда не была гладкость формулировки, а всегда – поиски смысла. Категорически нельзя было врать. Нельзя было говорить «хорошо», а думать, что «нехорошо». Надо было на глазах Попова докапываться до причин, почему что-то нехорошо в его страницах. Надо было забыть о собственной неопытности и незнании. Вернее, надо было во что бы то ни стало эти знания наверстывать, чтобы чему-то соответствовать. По существу, мне была устроена кошмарная жизнь, какой-то невообразимый, постоянный экзамен. А сейчас я думаю: какое это было счастье!

Передо мной разворачивалась жизнь большого художника, богатая и сложная. Работая над книгой, Алексей Дмитриевич как бы проживал эту жизйь заново, с детства в Костроме, с первых шагов в театре. Заново всматривался в природу, которую не просто любил, но знал, и без которой не мыслил жизни и работы; заново оценивал людей, которые первыми приобщили его к искусству – сначала к живописи, потом к театру; заново обдумывал свои поступки.