Владблог.Ruновости простым языком

Поначалу он охотно описывал Кострому, ярмарки на Волге, Первую студию МХТ, Станиславского и мхатовских актеров. Некоторым давал неожиданные определения и дорожил ими, чувствуя, что зацепил самую суть. Я перечитала сейчас эти страницы,- не странно ли, на первом месте среди мхатовцев стоит… Артем. Не Станиславский, не Качалов, а скромнейший, тишайший, бывший учитель чистописания, самый невзрачный в МХТ. «Благоухающий талант»,- сказал про него Попов. Это не о красавице Германовой, не об обворожительной Ольге Леонардовне Книппер, а об Артеме – благоухающий! И вслед, тут же, он называет «чудом» Грибунина. Потому, что, по его мнению, это актер «небывалой простоты».

Характер Попова и в том, что первую главку книги он назвал: «Меня выгоняют из Художественного театра». И только рассказав об этой травме, перешел к детству, первым театральным впечатлениям и т. д. Ему всегда надо было схватить главный стержень поступка или события. Суть того, что формировало человека. Потому он так подробно проанализировал и свой второй, уже самостоятельный уход из Художественного театра, и отъезд в Кострому. Он уехал обратно в провинцию, когда другой дорожил бы положением в столице и обо всякой Костроме думать забыл. К счастью, нашлось его письмо жене, где свой последний разговор со Станиславским он записал от слова до слова. Интереснейший момент был восстановлен безо всяких, как говорил Попов, «художеств», с документальной точностью.

Но, дойдя до Вахтанговского театра, Алексей Дмитриевич замолк и нахмурился. «Разлом»? Все уже давно написано другими. «Вот, какая-то старая статья, может, выбрать из нее что-нибудь?..» Он признался, что никогда не был так свободен, как в постановке «Заговора чувств» Юрия Олеши, но тут же стал убеждать меня, что эта свобода сомнительна, вообще легкость в искусстве обманчива, обязательно «должно быть трудно» и т. д. и т. п. Когда дошли до знаменитых погодинских спектаклей в Театре Революции, он приготовил странички текста, похожие на канцелярский отчет, и, пока я их читала, сидел мрачный, с мучительной гримасой на лице.